Андреев Даниил Леонидович: Стихи

Ах, этот вольный крик!
О, этот трубный зов —
Солнечных бездн язык
Над чередой лесов!

К огню и стуже — не к лазури —
Я был назначен в вышине,
Чуть Яросвет, в грозе и буре,
Остановил свой луч на мне.

О, у Тебя в блаженном мире мало ли
Гонцов — сюда,
Готовых вниз, уступами и скалами
Огня и льда?

Свежий вечер. Старый переулок,
Дряхлая церковушка, огни…
Там тепло, там медленен и гулок
Голос службы, как в былые дни.

Вновь с песчаного Востока дует
Старый ветер над полями льна…
А когда за соснами колдует
Поздняя ущербная луна —

Помню: широкие губы,
Раскалённый песок
дней,
Подошвы, как рог,

Этот двор, эти входы,
Этот блик, что упал на скамью,
В роды, роды и роды
Помнят добрую нашу семью.

Над рекою, в нелюдном предвечерий,
Кочевой уже потрескивал костер,
И туманы, голубые как поверия,
Поднимались с зарастающих озер.

Истоки сумрачной расколотости
На злой заре моих годин
Ты, тёмный друг ненастной молодости,
Быть может, ведал лишь один.

Ты ждёшь меня в пустыню каменную,
Где правит падший серафим,
И путь твой, сквозь миры беспламенные,
Для нас, живых, непредставим.

— Не пробуй разъять изощренною мыслью
Мой двойственный образ: в нём солнце и тьма.
Своих отражений сама не исчислю.
Покорных созвездий не помню сама.

Есть кодекс прав несовершеннолетних:
Крик, драка, бег по краю крыш, прыжки,
Игра с дождём, плесканье в лужах летних,
Порт из камней, из грязи — пирожки.

Есть правда жестокая в подвиге ратном,
Но солнце любило наш мирный удел…
О солнце, о юности, о невозвратном
Окончена песня, и день догорел.

Так вот царица человечества,
Зиждительница бытия!
Быть может, в древних храмах жречество
О ней шептало, смысл тая.

Ещё не брезжило. В лесу шуршала осень,
Когда, всё зачеркнув, я вышел на крыльцо
И капли тёмные с качающихся сосен
Мне ночь бездомная плеснула на лицо.

За детство — крылатое, звонкое детство,
За каждое утро, и ночь, и зарю,
За ласку природы, за тихий привет Твой,
За всю Твою щедрость благодарю.

За днями дни… Дела, заботы, скука
Да книжной мудрости отбитые куски.
Дни падают, как дробь, их мертвенного стука
Не заглушит напев тоски.

Запах мимозы: песчаные почвы,
Скудость смиренномудрой земли,
За белой оградой — терпкие почки,
Море — и дорога в пыли.

Есть вершины, где нету боле
Ни британца, ни иудея.
Выше — нету и человека:
Только Божье дитя высот.

Как друзья жениха у преддверия брачного пира,
Облекаются боги в пурпуровые облака…
Все покоится в неге, в лучах упованья и мира —
Небо, кручи, река.

Нет, не Тому, Кто в блещущем уборе
Слепит наш разум мощью неземной, —
Тебе одной молюсь в последнем горе,
Тебе Одной.

И не избавил город знойный
От тёмных дум,
Клубя вокруг свой беспокойный,
Нестройный шум.

И, расторгнув наши руки,
Азраил
Нас лучом Звезды-Разлуки
Озарил.

Ждало бесплодно человечество,
Что с древних кафедр и амвонов
Из уст помазанного жречества
Прольется творческий глагол.

Гаснут горные пики.
Долы млеют во мгле.
Стихли щебет и крики,
Дремлет птенчик в дупле;

И вот упало вновь на милую тетрадь
От лампы голубой бесстрастное сиянье.
Ты, ночь бессонная! На что мне променять
Твоё томленье и очарованье?

Без небесных хоров, без видений
Дни и ночи тесны, как в гробу…
Боже! Не от смерти — от падений
Защити бесправную судьбу.

Как горестно взмывает на простор
чуть лунный
Гудков за горизонтом перебор
трехструнный!

Свищут и салютуют
заводы и вокзалы.
Плещут многолюдные
радиусы

Преисполнено света и звона,
Устремилось в простор бытия,
Отделяясь от Отчего лона,
Мое Богом творимое Я.

В будни, в удушливый зной,
В сон,
В медленный труд рыбаков,
Чей-то безумный, хмельной

Все было торжественно-просто:
Чуть с бронзы покров соскользнул,
Как вширь, до вокзала и моста,
Разлился восторженный гул.

Когда ковчегом старинной веры
Сиял над столицею Храм Христа,
Весна у стен его, в тихих скверах,
Была мечтательна и чиста.

Громыхают в метро
Толп
Воды.
Единицу — людской

Прозреньем безжалостным я разъял
Кромешную суть твою,
И всё же мой горький, горький фиал
К ногам твоим лью и лью.

Когда ещё помедлил раз
На выжженном, сухом откосе я,
Внизу прохладно-тёплый час
Уже встречала Феодосия.

Когда-то раньше, в расцвете сил,
Десятилетий я в дар просил,
Чтоб изваять мне из косных руд
Во имя Божье мой лучший труд.

Вступаю в духовные волны,
Под свод музыкальной вселенной,
Причастник ее вечерам,
Где смолкшими звуками полны

Кто там: медуза? маленький краб ли
Прячется вглубь, под камни?..
Светлые брызги! Звонкие капли!
Как ваша мудрость легка мне.

Лёгким бризом колышимые,
Волны мирного моря
С тихим плеском, чуть слышимые,
Не достигнут нагорья.

Вдали — как из ведра:
Не облако — гора!..
И стала ниже градусом
Испуганно жара.

Перекрываемый тенями влажными,
Затон укромный
Успел мелькнуть…
К водице милой!

А еще я люблю их —
Прутья старых оград у церквей,
Если в медленных струях
Нежит их полевой тиховей.

В сердце ночь. В судьбе темно,
Ждать награды не с кого…
…Поезда поют в окно —
С Брянского, со Ржевского,

Когда обезьяноподобные люди
На сумрачном дне незапамятных рас
Вычерчивали на каменной груде
Свой первый, звериный иконостас, —

Семью домового из хат
вон
выжили,
На них клеветали ханжа

Если город — дарохранительница,
Чей же дар в нём таится, чей?
Почему не могу отстранить лица
Я от тёмных его лучей?

Медленно зреют образы в сердце,
Их колыбель тиха,
Но неизбежен час самодержца —
Властвующего стиха.

От школьных лет мы помнить можем,
Как возносил свой конус хмурый
Над гордым, грузным Вавилоном
Семиуступный зиккурат.

Позади – горы, белый шёлк снега,
А внизу – пажить и луг зелёный.
Там, внизу, – селенье:
Там идет стадо,

Милый друг мой, не жалей о старом,
Ведь в тысячелетней глубине
Зрело то, что грозовым пожаром
В эти дни проходит по стране.

Его любил я и качал,
Я утешал его в печали;
Он был весь белый и урчал,
Когда его на спинку клали.

Мне радостно обнять чеканкой строк,
Как влагу жизни — кубком пира,
Единство цели, множество дорог
В живом многообразье мира.

Прибрежный холм — его надгробный храм:
Простой, несокрушимый, строгий.
Он спит, как жил: открытый всем ветрам
И видимый с любой дороги.

(ОТРЫВОК ИЗ ЮНОШЕСКОЙ ПОЭМЫ)
…Но папоротник абажура
Сквозит цветком нездешних стран…
Бывало, ночью сядет Шура

Мой город, мрачный, как власяница,
Лежал на скудном краю пустыни,
И ни одно дерево, ни одна птица
Не осеняли его твердыни.

Блистая в облаках незыблемым дюралем,
Над монолитом стран, над устьем всех эпох,
Он руку простирал к разоблаченным далям —
Колосс, сверхчеловек… нет: человекобог.

Мы возвращались с диких нагорий,
И путь лежал вдоль самой воды;
Безгрозным бризом дышало море,
Лаская и сглаживая наши следы.

Островерхим очерком вдали —
Кремль
синий,
А внизу — клокочущая хлябь,

Если мы, втроем, вчетвером,
Входим путниками на паром —
Хорошо в закатном покое
Озирая зеркальный плес,